Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

 

Глава III. Милый и Ласковая

 

Над всею Францией ненастье тень простерло,

Когда, на привязи гудя,

Как мерзкий мародер, повешена за горло,

Качнулась статуя твоя.

И мы увидели, что у колонны славной

Какой-то интервент с утра

Скрипит канатами, качает бронзу плавно

Под монотонное "ура".

Огюст Барбье, «Идол»,

пер. П. Антокольского

 

Старенький «Форд» Фаруха, гремя и поскрипывая, медленно набирал скорость. По правую руку остался величественный отель «Шератон-Иштар». Машина заложила вираж, объезжая по кругу площадь Фирдаус. По-арабски, - пояснил помощник, - это слово означает «рай». В центре, окруженная колоннами, стояла огромная статуя Саддама Хуссейна. Рядом собиралась толпа. Несколько сотен человек возбужденно сотрясали кулаками. Один отчаянно колотил кувалдой в постамент. От позолоченного основания отлетали небольшие куски бетона. Бронзовый истукан, направив ладонь правой руки к небу, безразлично взирал на происходящее.

 

- Дикари, - с досадой покачал головой Фарух.

 

- Вот уж не подозревал, что ты любил диктатора, - удивился Дэвид.

 

- Я терпел его, как и многие другие. Они мстят памятнику, так как не могут дотянуться до живого человека.

 

- Думаешь, теперь жизнь изменится в худшую сторону?

 

- Она уже меняется, - ответил помощник, - в худшую или в лучшую, пока не разобрать.

 

- Плевать на политику, - произнес репортер, - как ты выяснил имя погибшего парня?

 

- Покрутился пару часов на месте взрыва. Его опознали сотрудники музея. Там сейчас такой переполох. Приезжали американцы, как мне показалось, страшно напуганные.

 

- Их можно понять. Они опасаются начала волны терактов с использованием смертников. А тут как раз похожий случай, пусть даже никто не пострадал.

 

- Как я понял, этим делом теперь занимаются специальные люди, - кивнул Фарух, - что-то вроде военных детективов.

 

- Военная полиция, - предположил репортер.

 

- Точно. Они опрашивали тех музейных сотрудников, которых удалось разыскать. Убитый охранник их не интересовал вообще, в отличие от подорвавшегося парня. Его звали Латиф. Работал по ночам. Устроился полгода назад. Тихий, мягкий, неконфликтный. Полностью оправдывал свое имя.

 

Увидев непонимание в глазах Дэвида, Фарух пояснил:

 

- Латиф переводится, как милый, добрый, любезный. Все отзывались о нем самым лучшим образом. Ему было 18. Совсем еще юнец.

 

- А что он делал в музее днем?

 

- Получается, задержался после ночной смены.

 

- Останки в морге?

 

- Уже нет. Забрали родственники. Так что надо поторапливаться, если мы хотим что-либо узнать. Родители погибшего в отчаянии. Имам отказывается совершать обряд погребения. Смертнику, говорит, не место на кладбище и не место в раю, а закат уже близок. По законам ислама хоронить надо до захода солнца. Надо рассказать, как все произошло. Тебе поверят, хотя ты и не мусульманин. Ты будешь говорить, а я переводить.

 

- А твоего рассказа, значит, недостаточно?

 

- Я же ничего не видел. Получился бы пересказ, а этого мало. Понимаешь, там все не так просто. Ходили слухи о связях этого парня с курдской девушкой. Ничего определенного, так - одни разговоры, но люди волнуются. Семья в трауре. Имам в бешенстве. Отец близок к истерике.

 

- А что плохого в том, что у арабского молодого человека подруга не арабка? Насколько я помню, Саддам даже поощрял межнациональные браки.

 

- Межнациональные, но не межконфессиональные. Она не мусульманка. Она из езидов, а их до сих пор многие здесь считают последователями сатаны.

 

- Средневековая дикость! Ты ведь так не считаешь?

 

- Какая разница, как считаю я. Я араб и мусульманин и всегда считал, что называть кого-либо дикарями могут только люди сами не достаточно цивилизованные.

 

Дэвид не стал дальше дискутировать на щекотливую тему. Он отвернулся и всю оставшуюся дорогу смотрел в окно. Мимо пролетели теннисные корты международного стадиона. Район аль-Русафа, куда они приехали, считался дорогим и престижным. Дома здесь утопали в зелени. Фарух остановил машину метрах в трехстах от мечети, белый купол которой доминировал над всеми соседними строениями.

 

Имам – статный мужчина лет сорока в белом тюрбане и с четками в руках внимательно слушал переводчика, но глядел при этом в глаза Дэвиду. Ответил лишь кивком. Отец погибшего юноши - крепкий высокий мужчина с короткой черной бородой стоял чуть в стороне. Было видно, как чутко внимает он всему, что говорит Фарух. На его лице последовательно сменялись выражения скорби, ненависти, а затем и суровой покорности.

 

Спустя несколько минут началась церемония прощания с покойным. Останкам заранее придали форму тела. Плотно завернутые в белый саван, они лежали на возвышении. Имам начал читать погребальную молитву. Репортера никто не гнал. Он стоял чуть в стороне, в тени от минарета и наблюдал за происходящим. Далеко на юге глухо рвались снаряды. Пахло полынью. Солнце клонилось к закату. Его лучи пробивались сквозь густой дым, поднимавшийся где-то за рекой в районе аэропорта.

 

Пора было уезжать. Не пытать же вопросами убитого горем отца. Фарух куда-то пропал. Взгляды всех участников церемонии были устремлены в землю. Дэвид, скучая, поглядывал по сторонам. Вдруг боковым зрением он заметил наверху едва уловимое движение. Кто-то прятался на минарете. Лица было не разглядеть, виден был только край развевающейся белой одежды. Трудно было даже понять, мужчина это или женщина. Колонна почти полностью скрывала фигуру.

Минарет

Репортер еще раз быстро огляделся и, поняв, что никто на него не обращает внимание, направился в сторону круглой башни. Вход находился с обратной стороны. Дэвид на мгновение задумался о том, какой будет скандал, если его застанут внутри, но тут же отбросил все сомнения. Любопытство взяло верх.

 

Когда до подножия высокого строения оставались считанные метры, ветер резко усилился. Платье находящегося наверху человека затрепетало. Звук был похож на хлопки, которые издает при шквале плохо закрепленный парус или огромная, пытающаяся взлететь птица. Имам прервал свою монотонную молитву, и в тот же момент раздался полный отчаяния женский вопль. С минарета вниз камнем рухнуло тело. С жутким хрустом оно ударилось о бетонную дорожку прямо перед журналистом.

 

Это была девушка. Совсем еще юная. Растрепанные черные волосы обрамляли перламутрового цвета лицо. Огромные, влажные глаза смотрели в небо. Восковые губы, искаженные гримасой ужаса, еще подрагивали. Казалось, она пыталась что-то сказать. На мгновение рот сомкнулся, и умирающая произнесла лишь один звук, похожий «м...».

 

Платье спереди было порвано в клочья. Сквозь тонкие полосы разодранной белой ткани была видна девичья грудь, а на ней - кроваво-красные следы. Глубокие царапины, нанесенные, вероятно, острыми ногтями, они начинались чуть выше сосков и шли дальше до ребер. Видимо, перед тем, как спрыгнуть вниз, девушка с силой, которой никак нельзя было ожидать в ее хрупких руках, разорвала одежду и нанесла себе эти глубокие раны.

 

Репортер смотрел на бесчувственное тело. Комок подкатывал к горлу. Не было никаких сомнений в том, кто эта несчастная. О ее присутствии на похоронах, конечно, не могло быть и речи. Возлюбленная Латифа тайно пробралась на минарет затем, чтобы последний раз проститься с любимым юношей.

 

К действительности журналиста вернул нахлынувший гомон десятков возбужденных голосов. Многократно отраженные окружающими стенами, они били по барабанным перепонкам, вызывая острое искушение поддаться панике и бежать. Все собравшиеся на церемонию прощания столпились теперь вокруг тела девушки. Разгоряченные мужчины, брызжа слюной, кричали что-то непонятное. Из глубины двора, где вероятно находилась женская часть мечети, выглядывали любопытные, укутанные в платки лица. Спокойствие сохранял лишь имам. По лицу отца Латифа текли слезы. Сначала он тоже что-то говорил, а затем плюнул на распластанное тело.

 

Дэвид рванулся ему навстречу, но из этого ничего не вышло. Сзади его крепко схватили за плечи, а голос Фаруха зашипел в ухо:

 

- Остановись! Они же растерзают тебя.

 

- Пусть попробуют! - громко и отчетливо выкрикнул журналист. Его щеки пылали, мышцы были напряжены.

 

- Уйдем. Ей уже ничем не поможешь.

 

Крики не умолкали. Внезапный порыв репортера, судя по всему, остался незамеченным. Фарух тянул Дэвида назад, но тот не поддавался.

 

- Надо проследить, чтобы с ней обошлись подобающе! - пытался перекричать толпу журналист.

 

- Ее никто не коснется. Для окружающих она - нечистая. Труп смогут забрать только родственники.

 

- Какое горе для них.

 

- Мы никому и ничем уже не поможем. Но найти того, кто убил парня — в наших силах. Пойдем, я познакомлю тебя с тем, кто ближе всех знал Латифа. Он многое может рассказать. Боюсь, сбежит, его буквально трясет от страха. Еле уговорил подождать в машине.

 

Фарух, по-прежнему сжимая плечи журналиста, потянул его в сторону выхода, а Дэвид все смотрел на то место, где лежала девушка. Не отвел он остекленевшего взгляда даже, когда ряды скандирующих сомкнулись, и тело исчезло из вида.

 

На заднем сидении «Форда», пригнувшись так, что его можно было разглядеть, лишь подойдя вплотную, сидел молодой человек лет двадцати. Как ни долго Дэвид видел Латифа, но одного взгляда на затаившегося было достаточно, чтобы понять - это его ближайший родственник. Настолько велико было сходство между ними.

 

- А это кто? - спросил пассажир, как только репортер забрался в машину.

 

- Это Дэвид Дункан, журналист, - пояснил помощник, повернув ключ в замке зажигания, - его зовут Аюб, он - родной брат погибшего.

 

- Я ухожу, - еле слышно произнес молодой человек и дрожащей рукой схватился за дверную ручку. Выйти ему не удалось, так как за секунду до этого сработал центральный замок.

 

- Не будь дураком, - произнес Фарух, - этот человек только что разговаривал с имамом. Теперь Латифа смогут похоронить подобающим образом. Именно благодаря ему. Он не враг. Он друг.

 

- Он чужак! - с вызовом ответил Аюб. - Так же, как и тот, кто погубил Латифа.

 

Он выглядел напуганным. Его зубы время от времени начинали стучать. Журналист, пульс которого все еще учащенно бился, с трудом сдержал в себе желание тут же выговорить все, что он сейчас думал о «не чужаках». Он заставил себя сделать несколько неглубоких, прерывистых вздохов, обернулся назад, улыбнулся и тихо, но твердо произнес:

 

- Ты можешь, конечно, уйти. Но ты говоришь, что убийца твоего брата был чужаком. Это значит — европейцем? Я был на месте взрыва и видел там европейца. Я журналист и расследую это дело. Расскажи то, что знаешь, и мы сделаем все для того, чтобы виновные не ушли от ответственности.

 

Они проехали уже несколько кварталов. Аюб, казалось, немного успокоился. Он выпрямился на сиденье, но все равно, то и дело с опаской поглядывал по сторонам.

 

- Я не знаю, к кому обратиться. Полиция разбежалась. Власти в городе нет. Говорят, что к музею приезжали американцы. Но им я тем более не верю и с ними разговаривать не буду. Они объявят Латифа террористом, а меня упекут за решетку.

 

Дэвид хотел было горячо возразить, пояснить, что цель американских следователей - выяснить правду и невиновных они трогать не будут, но затем передумал. Необоснованные страхи юноши были ему на руку: пусть лучше выложит все здесь и сейчас. Репортер поправил зеркало заднего вида так, чтобы в нем отражался сидящий сзади пассажир.

 

- Твой брат не террорист. И тебе нечего бояться.

 

- Я ни минуты не сомневался в том, что он не мог подорвать себя. Это наверняка подстроил тот человек, с которым он связался. Даже не знаю с чего начать.

 

- Начни по порядку, - предложил Фарух.

 

- Латиф и Аниса познакомились года полтора назад.

 

- Погибшую звали Аниса? - уточнил Дэвид.

 

- Она умерла!? - Аюб подпрыгнул на сидении, и репортер мысленно отругал себя за тупость.

 

Аюб дожидался в машине и не мог видеть трагической развязки, произошедшей у мечети.

 

- Только что сбросилась с минарета, - вынужден был произнести репортер.

 

Гримаса скорби появилась на лице сидящего позади юноши. Дэвид добавил:

 

- Мне искренне жаль.

 

На секунду ему показалось, что Аюб обдумывает, не выскочить ли ему из машины и не побежать ли обратно. Но дверь все равно была заперта.

 

- Я не знал, - после минутных колебаний произнес сидящий сзади пассажир, - мы не были знакомы, но брат столько рассказывал о ней, что я невольно проникся симпатией... Обычная история: случайная встреча на улице, полностью изменившая жизнь Латифа. Он бредил этой девушкой. Не желал ни о ком говорить со мной, кроме как о ней. Это была невероятная страсть. Вскоре стало ясно, что она взаимна. Со мной он был откровенен. Отец - набожный человек и придерживается очень строгих правил. Он скорее выгнал бы сына из дома и проклял его, чем позволил бы взять в жены не мусульманку.

 

- То есть твой брат оказался между выбором: либо отец и семья, либо жизнь с любимым человеком? - спросил Дэвид.

 

- Будь у него такой выбор, он бы не колебался. Но Аниса, встречаясь с ним, подвергала себя огромной опасности. Бывали же случаи, Латиф о них знал...

 

Аюб замешкался, видимо, подбирая правильные слова.

 

- К сожалению, в моей стране до сих пор иногда происходят ужасные вещи...

 

- Год назад в пригороде недалеко отсюда забили камнями курдскую девушку, - быстро стал пояснять Фарух, - ее заподозрили в связях с парнем-мусульманином и в том, что она приняла ислам. Однажды она поздно вернулась домой. Никаких доказательств не было. Обвинителями выступили религиозные лидеры общины. Они посчитали, что семья теперь покрыта позором. Несколько десятков мужчин ворвались в дом, схватили ее, выволокли наружу. За публичной казнью наблюдали соседи, но никто не вмешался.

 

- А что же полиция и власти? - возмущенно произнес Дэвид.

 

- Никого в итоге не наказали, - ответил Фарух, - межнациональные отношения — очень чувствительная тема, а тем более в нашей стране, границы которой твои же соотечественники рисовали на карте, сидя в уютных лондонских кабинетах.

 

- Если бы не мои соотечественники, - возразил Дэвид, - такой страны, как Ирак, вообще бы не было. Но к черту споры. Продолжай!

 

- Латиф понимал, что Аниса рискует жизнью, встречаясь с ним. Подобные расправы случались и в других местах.

 

- И, к моему великому стыду, их осуществляли и те, кто называет себя мусульманами, - добавил Аюб, а Фарух пожал плечами, как бы нехотя подтверждая его слова.

 

- Всегда есть выход, - горячо возразил репортер. - Они могли уехать!

 

- Именно это брат и собирался сделать. Он и она мечтали о побеге, о том, как нелегально переберутся в Кувейт, а затем в Европу или даже в Америку. Но нужны были деньги. Латиф днем таскал тяжести на стройке, а ночью дежурил в музее. Но это же мизерные заработки. Что-то удавалось откладывать, но очень немного. А потом появился этот европеец.

 

- Как его звали? Как он выглядел? Где они встречались? - стал засыпать вопросами Дэвид. - Важны любые детали.

 

- Я его ни разу не видел. Брат считал, что он немец или голландец. Не уверен, но думаю, у него светлые волосы, по крайне мере, именно такими нам, иракцам, видятся все немцы. Некий стереотип. Он носил постоянно темные очки, не снимал их даже поздно вечером, в сумерках. Латиф не называл его имени, вообще мало говорил о нем. Как-то раз разоткровенничался и сказал, что это страшный человек. Я запомнил его слова: умный и хитрый, как змея, стремительный, как дикая кошка, цепкий, как коршун, и опасный как скорпион. Настоящее чудовище. Сначала он был мягким и дружелюбным. Уверял, что изучает историю Ирака, традиции страны. Затем предложил деньги за копии каких-то музейных бумаг. Дескать, чтобы получить официальный доступ к этим документам, потребуется обивать много порогов и всюду давать взятки, а ему и нужно-то всего ничего — два-три десятка страниц. Когда брат отказался, все изменилось. Он стал угрожать. Латиф говорил, что тогда-то и увидел настоящего хищника, способного проникать в самые тайные глубины человеческого сознания, фанатика, готового ради своей цели пойти на любые злодеяния. Этот европеец знал все об Анисе. У него были фотографии тайных встреч любовников, и он мог в любой момент погубить девушку. В итоге брат сделал копии. Там были страницы с описью хранящихся в музее предметов, поэтажный план здания, а также схема подземных хранилищ. Он получил взамен деньги. Но не много.

 

- Когда это было? - спросил Дэвид.

 

- Еще зимой. Затем этот человек исчез, а неделю назад появился вновь. Брат сказал, что на этот раз он пообещал ему большую сумму и сказал даже, что поможет с бегством за границу. Денег должно было хватить на все. Надо было лишь выполнить какую-то небольшую работу.

 

- Вынести нечто из музея, - кивнул головой Дэвид, - а проще всего это сделать именно в тот момент, когда там будут орудовать мародеры. Получается, этот таинственный европеец предвидел, что будут массовые грабежи в городе. Где твой брат встречался с ним?

 

- Латиф не рассказывал мне всего. Однажды он лишь обмолвился, что они посещали хамам.

 

- В Багдаде их сотни, - с досадой произнес Фарух.

 

Он резко ударил по тормозам. Впереди к перекрестку на полной скорости неслись три американские бронемашины. Стало очевидно, что сопротивление саддамовской гвардии окончательно сломлено. Начиналась неспешная оккупация города.

 

Пришлось повернуть к гостинице. На «райской» площади людей явно прибавилось. Подогнали строительный кран. Статую Хусейна подцепили тросом за шею и пытались сдернуть с постамента. Бронзовый диктатор клонился к земле. Толпа завывала.

 

Аюб, прощаясь, оставил адрес своих родственников, живущих где-то к востоку от столицы. Именно туда вся семья собиралась уехать сразу же после похорон. Уже выйдя из машины и сделав несколько шагов, молодой человек вдруг резко обернулся, бросился назад к опущенному стеклу и с невероятным жаром в голосе произнес:

 

- Они при жизни не могли быть вместе. И после смерти не смогут. Ей ведь не место на мусульманском кладбище. Знаете, как переводится имя Аниса? Ласковая. Найдите того, кто убил брата и не оставил ей другого выбора, кроме как последовать за ним. Вы правы — вы репортер и можете провести собственное расследование. На новые власти надежды никакой. Прошу только об одном, если не сможете сами наказать преступника по закону, сообщите нам, семье, мы найдем способ отомстить.

 

В ответ Дэвид лишь пожал протянутую руку.

 

У входа в «Палестину» уже дежурили американские морские пехотинцы. В зале на первом этаже спешно оборудовали новый пресс-центр.

 

Служащий у стойки вместе с ключом от номера протянул чистый запечатанный конверт. Внутри на листке с логотипом «Палестины» аккуратным, почти каллиграфическим почерком было выведено:

 

«На север от звезды

 Два шага,

 Меж двух холмов два раза,

 И в перевернутую бесконечность,

 Востоку и западу одинаково открыта

 Одна она. 

 Жду, Элиз». Далее